Невероятно, но факт.
ИМ
Архив июня 2009 г.
Вчера легенде советского и русского рока, а также новой волны в отечественной музыке исполнилось 55 лет. Он успел сделать столь много, что пока вряд-ли кто-то смог приблизится к такому количеству творческих работ.
ИМ
Елена Александровна Кузьмина родилась в Тифлисе 4 (17февраля) 1909 года, 100 лет назад. В 16 лет Леля (так называли ее все, кто знал) приехала в Москву из родного города учиться «на артистку». В заявлении она написала, что ей 18 лет, но члены приемной комиссии киномастерской ФЭКСа (фабрика эксцентрического актера) в это не поверили, но экзамены сдавать разрешили. Кузьмина очень боялась поступать, но желание стать «звездой» экрана было так велико, что она, пересилив себя, смело шагнула в «заветную» комнату, услышав свою фамилию.
В платье из синей тафты, которое они с мамой шили накануне отъезда в Москву, Леля чувствовала себя неуютно. Она в жизни не носила такие «изысканные вещи». А прическа? Какое-то воронье гнездо… И все ради славы. «Почему же вы решили поступать к нам?» — спросили Кузьмину в комиссии. Она пожала плечами, потом ответила: «Хочу. Вы же стали артистами». «Ну, хорошо, — улыбнулся кто-то, разглядывая с интересом красную от волнения Лелю, — этюд сможете показать? Представьте себя в темной комнате…» Леля огорченно ответила: «Если бы я умела… Я же учиться пришла».
Позже, когда Кузьмина постигала основы актерского искусства у мастеров ФЭКСа Григория Козинцева и Леонида Трауберга, ей казалось, что педагоги ей недовольны. Правда, иногда Козинцев внимательно разглядывал ученицу, как всегда насвистывая себе что-то под нос. Л. Трауберг вежливо говорил: «Леля, вы очень хорошо показываете этюды, продолжайте в том же духе…» И совсем стало невероятным для нее, когда оба ее учителя пригласили Кузьмину в свой фильм «Новый Вавилон», который рассказывал о последних днях Парижской коммуны.
Кузьмина играла роль продавщицы Луизы, которая оказалась в центре политических событий. Съемки проходили в Одессе. Все вокруг горело и грохотало, свистели пули и сыпались камни. Во время пожара на баррикаде Леле стало плохо, она чуть не упала в обморок. Но Г. Козинцев требовал переснять эпизод, и Кузьмина смело бросилась в дым и пламя. Спустя годы, Г. Козинцев в своих воспоминаниях отметил «смелость игры актрисы Кузьминой».
А сама Леля, посмотрев фильм, напишет в своем дневнике, что более страшной актрисы представить себе не могла. Конечно, она знала, что ей далеко до Веры Холодной или Мэри Пикфорд. Но почему у нее такой испуганный вид, тощая фигура… Красивые актрисы Кузьминой никогда не нравились, от них веяло ненатуральностью. Но ее вид, это просто какой-то ужас! Может, стоит оставить кино? Вот и бабушка с мамой зовут в Тифлис, обещают научить шить…
Пока Кузьмина решала, как поступить со своей актерской судьбой, Г.Козинцев и Л. Трауберг предложили ей новую роль в фильме «Одна», где главная героиня-учительница, которую должна была играть Леля, вступает в борьбу с кулаками. И Кузьмина засветилась от счастья. Она не признавала в работе слов «не хочу», «не могу», « боюсь» или «нет сил». Как только картина была снята, пришло распоряжение из Москвы об озвучивании фильма.
«Немой» учительнице пришлось заговорить, как и другим героям фильма, чтобы наполнить его звуками. Впоследствии роль Кузьминой была переозвучена актрисой М. Бабановой. Через два года после выхода на экран фильма «Одна» режиссер Борис Васильевич Барнет решил снять кинокартину «Окраина» и предложил главную роль Леле Кузьминой, в которую был влюблен. Барнет был старше Кузьминой на 7 лет. Он был красив и обаятелен. После окончания гражданской войны, где Борис был санитаром, он поступил в школу физического образования, его увлек бокс, он даже несколько раз выступал на ринге. Но потом Барнет передумал и стал учиться в киношколе у известного режиссера Л. Кулешова.
До встречи с Кузьминой Барнет снял фильмы «Девушка с коробкой», «Дом на Трубной» и «Москва в Октябре». Кузьмина хотела сниматься у Барнета, но она предложила ему другой вариант сценария. Они поругались, но Борис был счастлив. Именно о такой жене он всегда и мечтал. Леля, став женой Бориса Барнета, родила дочь, сыграла еще в одном его фильме — «У самого синего моря», в роли рыбачки Маши. Однако совместная жизнь у них не складывалась. Барнет твердил Леле, что она неудачница, что в ней нет ни грамма таланта и что если бы не он, она так и осталась бы на задворках кино.
Кузьмину приглашали сниматься другие режиссеры, но Барнет говорил: «У тебя дочь! Кто будет сидеть с ней?» Леля ходила с мокрыми от слез глазами, не зная как успокоить ревнивого супруга. И тут вдруг неожиданный звонок с «Мосфильма» от режиссера Михаила Ильича Ромма с предложением сниматься в его картине «Тринадцать». Барнет, узнав об этом, предложил жене отказаться от роли. Кузьмина отказала Ромму, но тот был настойчив. Он звонил ей и уверял, что роль прекрасная, что она с ней справится. И уговорил Лелю заключить… договор.
Съемки фильма проходили в Средней Азии. Картина рассказывала о том, как отряд пограничников отбивался от басмачей. Роль жены командира исполняла Кузьмина. Играть было сложно. Пески, нечеловеческая жара, все время хотелось пить. Ромм был режиссером требовательным и по ходу работы актеров всегда что-то менял. Не высказывал претензий он только Кузьминой. Съемочная группа решила, что Ромм неравнодушен к Леле. Кто-то из доброжелателей сообщил об этом в Москву Барнету. Когда он появился на съемочной площадке, актеры заговорили о том, что Ромм ни за что «не устоит» перед боксером Барнетом.
Ромм встретил Барнета приветливо. «Снимаете?» — спросил Борис. В ответ услышал: «Снимаем». «А жара?» — снова спросил Барнет. Ромм пожал плечами. И они оба рассмеялись. Уже уезжая, Барнет подозвал Кузьмину и сказал ей: «Ромм настоящий мужик… Но смотри, Леля…» Кузьмина, немного подумав, стала чаще посматривать в сторону режиссера. Позднее Михаил Ромм признался Кузьминой, что смотрел все фильмы с ее участием, что обожает все ее роли и что давно ее любит.
Став женой Ромма, Елена Кузьмина стала и «его» актрисой. В общей сложности Кузьмина снялась в 22 -х фильмах. Но лучшие свои роли она сыграла у М. Ромма в кинокартинах «Русский вопрос», «Мечта», «Человек №217», «Секретная миссия», «Корабли штурмуют бастионы».
В 1956 году появилось положение о запрете на съемку жен режиссеров в своих фильмах. Ромм в это время готовился к работе над кинокартиной «Убийство на улице Данте», где должна была играть Кузьмина. И хотя фильм имел успех у зрителей, сам Ромм был разочарован. Впоследствии он не снимал почти 6 лет, вел режиссерские курсы во ВГИКе. Общественное мнение он «взорвал» в 1962 году, когда снял фильм «Девять дней одного года» о физиках-ядерщиках. А 4 года спустя Ромм сделал кинокартину «Обыкновенный фашизм». С этим фильмом он объездил весь мир. Михаил Ильич был полон планов. В эти годы в его записях появляется фраза: «Еще 10 лет и я все успею…»
А Кузьмина продолжала сниматься у других режиссеров. В последнем своем фильме «Беда» она сыграла за год до смерти. И опять Леля играла, как в первый раз. В своей книге «О том, что помню» Кузьмина написала о том, что она еще в молодости научилась наблюдать за людьми и потихоньку собирать их «характеры» в свою особую «кладовку» памяти. Брак Ромма и Кузьминой длился 34 года. Михаила Ромма не стало 1 ноября 1971 года. Елена Александровна Кузьмина умерла 15 октября 1979 года, в возрасте 70 лет. Актриса похоронена в Москве на Новодевичьем кладбище…
В кабинете Ромма над письменным столом всегда висел фотопортрет актрисы Елены Кузьминой. У нее печальные глаза с легким прищуром, словно она пытается во что-то вглядеться. «Странно, — писала она в своих воспоминаниях, — я всегда была комедийной актрисой, а роли играла драматические… Правда, трагедия и комедия бытуют рядом …»
О.КОНОДЮК
Позднее Михаил Ромм признался Кузьминой, какой смотрел вконец фильмы с ее участием, что обожает вполне ее роли и что издавна ее любит. Став женой Ромма, Елена Кузьмина стала и «его» актрисой. В общей сложности Кузьмина снялась в 22 фильмах. Но лучшие приманка роли она сыграла у М. Ромма в кинокартинах «Русский проблема», «Мечта», «Человек №217», «Секретная задание», «Корабли штурмуют бастионы». В 1956 году появилось обстоятельства о запрете для съемку жен режиссеров в своих фильмах. Ромм в это период готовился к работе над кинокартиной «Убийство на улице Данте», где должна была игрывать Кузьмина. И дочиста кино имел удачный момент у зрителей, непосредственно Ромм был разочарован. Позднее он не снимал без малого 6 лет, вел режиссерские курсы во ВГИКе. Общественное взгляд он «взорвал» в 1962 году, ежели снял кино «Девять дней одного года» о физиках-ядерщиках. А 4 возраст от Ромм сделал кинокартину «Обыкновенный фашизм». С данным фильмом он объездил сполна дружба. Михаил Ильич был полон планов. В данные годы в его записях возникает спич: «Еще 10 лет и я вдосталь успею…» А Кузьмина продолжала сниматься у иных режиссеров. В последнем своем фильме «Беда» она сыграла изза год прежде смерти. И опять Леля играла, наподобие в немудреный однажды. В своей книге «О книга, что помню» Кузьмина написала о книга, что она ещё в молодости научилась следить следовать людьми и постепенно обретаться их «характеры» в свою особую «кладовку» памяти. Брак Ромма и Кузьминой длился 34 года. Михаила Ромма не следственно 1 ноября 1971 возраст. Елена Александровна Кузьмина умерла 15 октября 1979 возраст, в возрасте 70 лет. Артистка похоронена в Москве для Новодевичьем кладбище… В кабинете Ромма над письменным столом издревле висел фотопортрет актрисы Елены Кузьминой. У нее унылые глаза с легким прищуром, чистый желание она пробует во кое-что вглядеться. «Странно, — писала она в своих воспоминаниях, — я всю дорогу была комедийной актрисой, а роли играла драматические… Истина, беда и комедия бытуют рядом …»
Я родилась 10 января 1926 года в Москве у молодых революционно настроенных родителей. Отец — член партии большевиков с 1920 года, участник Бакинского подполья. Мать — комсомолка в красной косынке. В доме была атмосфера глубокой веры в идеалы революции, аскетизма, жертвы во имя своего идеала. Будучи заместителем директора Теплотехнического института, отец получал партмаксимум, т.е. вчетверо меньше, чем на его месте получал бы беспартийный. Я ребенком не слышала никакой дубовой партийной фразеологии, но партия, какой я ее чувствовала тогда, впрямь казалась мне честью и совестью своей эпохи. Так я и в школе чувствовала — может быть, под влиянием микроклимата семьи.
И вдруг — тридцать седьмой год. Половина, если не три четверти родителей моих знакомых детей были арестованы. Мама просила меня звать домой тех, у кого арестовали родителей, быть к ним особенно внимательной. Во-первых, говорила она мне, — бывают ошибки, а во-вторых, представляешь, как это страшно — жить, зная, что твои родители враги. Я только много лет спустя оценила эти слова. Да еще узнала, что отец два месяца спал, не раздеваясь, и прощался с нами не только на ночь.
В 14 лет (40-й год) я задумалась о многих несоответствиях идеологии и жизни. Из кризиса меня вывела книга Бруно Ясенского «Человек меняет кожу». Она убедила меня в том, что сам по себе энтузиазм и вера в идеалы, формирующие новые отношения людей и новую атмосферу, и есть главное, и это важнее всех материальных результатов. Я поняла, что само горение души важнее всего, что из этого горения получается. И я как бы присягнула внутренне на верность этому огню. Но через какое-то время я узнала, что Бруно Ясенский сам арестован и объявлен врагом народа…
Дальше — война. Она смыла все вопросы. Эвакуация в Новосибирск. Невероятная ностальгия по Москве в первый год. Невероятное напряжение всех подростковых сил (мне 15-16 лет). Но я до сих пор благодарна 50-й школе Новосибирска, в которой я проучилась в 9-м и 10-м классах. Это была хорошая школа с хорошими учителями. В Новосибирске у меня были первые литературные успехи, пожалуй, более громкие, чем когда-либо потом. Я была редактором школьной стенгазеты и произвела некоторую революцию в этом деле. Выходила газета на семи листах ватмана, занимала весь коридор, и вся наша школа и множество ребят из других школ ломились, чтобы ее прочитать. Но жить было тяжело, мучительный быт. Грань голода. Летом изнурительные работы в совхозе (это называлось трудфронтом)…
В сорок третьем году вернулась в Москву поступать в институт. Поступила на филфак МГУ. Долго сомневалась, имею ли я право заниматься литературой сейчас, когда страна в таком напряжении. Первый год университета дал отрицательный ответ на этот вопрос. То, чем там занимались, показалось мне пустым, суетой. И это тогда, когда гибли люди на фронте… И хотя любила я по-настоящему только литературу, была чистым гуманитарием, я сильно подумывала о том, чтобы сбежать в физику, в инженерию — быть полезной попросту, ощутимо. Только лекции Л.Е.Пинского примирили меня с филфаком. Я почувствовала, что мысль может быть не праздной, занятие литературой и историей мысли — отнюдь не суетой. И поняла я, что этот факультет меньше, чем какой-либо другой, уведет меня от души, от себя самой.
Студенческие годы были очень важным этапом моей жизни. Но, конечно, не университет, как таковой, а то, что происходило с душой, когда я в нем училась. Душа созревала. Очень трудно. Очень болезненно. Меня обступили, кажется, все проклятые вопросы, которые мучили человечество до меня. Но я понятия не имела, что они мучили многих и многих на протяжении веков. Я была одна, наедине с неведомым, с мучительной тайной бытия. Книги, хлынувшие потоком, только подводили к этой тайне, но никаких ответов из них получить я не могла. Библия, с которой я познакомилась примерно в 18 лет, очень захватила, взволновала. Но — только Ветхий Завет. Я чувствовала идущую из него огромную космическую волну, — другой масштаб, другую меру. Новый Завет был мне непонятен. Он ничего не говорил тогда душе. Я выросла в атеистической семье и была убежденной атеисткой. Но примерно к 18-ти годам начала чувствовать, что атеизмом не проживешь, что он мал, куц. И когда прочла у Достоевского (в романе «Идиот») фразу, что все атеисты не про ТО говорят, я поняла, что это так и есть, что эта фраза как бы и из моей души взята.
Огромное место в этот период жизни заняла музыка. Мы с подругой, с друзьями по университету бегали в консерваторию по нескольку раз в неделю, с билетами и без них. И там, на галерке, происходило с душой что-то великое, ни с чем не сравнимое. Сначала это был Чайковский. Особую роль в моей жизни сыграли 5-ая и 6-ая симфонии, затем Бетховен. А когда дошло до Баха, я уже была другим человеком. Началось это с одного органного концерта, открывшего такую внутреннюю бесконечность, о существовании которой я и подозревать не могла. Я написала тогда стихи, сами по себе очень слабые, но то, что заставило их появиться на свет, было огромно. В них была такая строфа:
Бог, человеческий голос органа!
И будь ты подателем силы для битвы,
Клянусь тем аккордом, бескрайностью пьяным,
Ты больше моей не услышишь молитвы!
На первый взгляд совершенно атеистические стихи. На самом деле это было мое первое религиозное стихотворение. Бог из внешнего пространства одним рывком переместился внутрь, в мою собственную внутреннюю бездну. Из внешнего, чужого, другого существа он превратился в глубоко внутреннее, в мою собственную бездонность, в мое иное, великое «Я». Таким образом, еще не прочтя слов о том, что царствие Божие внутри нас, я уже смутно ощутила это в своем собственном опыте. Не Бога вообще, а только внешнего бога, кумира, отвергала душа и отказывалась молиться ему без любви и благоговейного трепета. Напротив, душа впервые ощутила свое божественное начало и великий трепет перед ним, благоговение, любовь.
Однако все это было еще очень смутно. Это приходило и уходило, и душа оставалась как бы в пустыне. И пустыня эта росла и росла. А «проклятые» вопросы подступали все ближе и ближе. Обступали, окружали стеной. Весь мир представлялся мне сплошною раной, сплошным страданием. Весь животный мир поедал друг друга. Да и человек ел животных, и все люди доставляли страдания друг другу. И я не могла не доставлять страданий, что меня совершенно ужасало. Ну вот хотя бы: не могла ответить на любовь и чувствовала, какое приношу страдание. От этого я сама страдала едва ли не больше, а может быть и гораздо больше, чем тот, кого я не могла принять.
Все это было ненормально, болезненно. Я ни с кем не делилась своими переживаниями и даже с виду была одной из самых веселых девочек на курсе. Вот такой парадокс. Однако жить становилось все невыносимей. И поток самообвинений все рос и рос. Как-то так получалось, что я всегда, если можно было с кого-то спрашивать, то спрашивала с себя. Считала себя виноватой перед всеми с полнейшей искренностью. Я была тогда очень далека от христианских книг, не знала никаких фраз вроде «я хуже всех», «я перед всеми виновата», но я именно так чувствовала. Плодотворным и важным мне казался только спрос с себя. Потом я поняла, что я как бы протирала душу, как бумагу ластиком, и дотерла до дырки. Душа стала сквозной, и в нее хлынуло то, что вечно рядом, но так редко проникает внутрь нас. Плотная стена нашего эго обычно не пускает. В какой-то день эта стена вдруг рухнула. Это был совершенно особый день. День кульминации боли. Казалось, еще немного и — сердце не выдержит. Это было на даче. Была гроза. А потом взошло солнце, и ель, которая стоит перед балконом, — вся в каплях, в тысячах крупных дождевых капель — вдруг вспыхнула тысячью солнц. Это было что-то непередаваемое. Потрясение. Душевный переворот. Когда несколько лет спустя я увидела икону Феофана Грека «Преображение», я почувствовала в опрокинутых, потерявших все прежние ориентиры апостолах — то самое, пережитое мной состояние. Свет, небывалый — сверхеъстества — как будто проколол сердце насквозь и не убил, а пересоздал его. Прежде всего появилась полная уверенность, сверхразумная, вне всякой логики, что Творец этой красоты — совершенен. Это сердцу открылось. А затем произошло нечто, что не передашь прямым словом, потому что слова нашего языка однолинейны, а то, что я увидела, была многомерность. И хотя физические мои глаза не видели НИЧЕГО, кроме ослепительной красоты, внутренние мои глаза увидели Бога. И другим словом я этого не передам. Я увидела то, чего представить себе не могла, ибо этого не знала раньше душа. — Новый облик, новый взгляд, новый строй чувств. Я почувствовала взгляд на себе, в котором была бесконечная любовь и покой в одно и то же время. Именно это скрещение любви и покоя было потрясающим. Беспредельная любовь ко мне и совершенный покой за меня, как бы трудно мне ни было. Если бы одна любовь без покоя — это было бы бессильем. Если бы один покой без любви — равнодушием. А вот сочетание их было каким-то сверхмирным внутренним всемогуществом. И в этом взгляде, в этом новом внутреннем строе был ответ на все мои вопросы и на всю боль. Смысл мой не в том, чтобы удовлетворять мои желания, а в том, чтобы преображать их, — в той самой высоте, которую может достичь моя душа и всякая человеческая душа. На этой высоте рождается внутренний свет и всеобнимающая любовь. Сердце чувствует вечность так же ясно, как рука — твердые предметы. — Небесная твердь. И на тверди этой уже ничего не нужно извне. Душа питается из внутреннего источника и находит в нем все для утоления своей жажды и голода. Весь мир в ней, и она раскрывает его для всех.
Но сколько бы я ни говорила, все равно главное остается за словами. Меня точно подняли на великую гору и показали сразу всецелость. Мир был страшным и бессмысленным, когда виделся дробно, по частям. Ни в какой отдельной части нет смысла. Он — в тайне всецелости. Это было мое второе рождение. Мне было 19 лет.
Однако духовный опыт, который я приобрела, соседствовал с нулевым опытом жизненным, не говоря уж о житейском. Мне казалось поначалу, что никто до меня ничего подобного не испытывал, иначе все ответы на вопросы были бы найдены в миг. И вот сейчас я отвечу всем на все вопросы… Я взяла Евангелие, и оно открылось мне мгновенно. Я знала уже все, что говорилось там. Надо было пройти годам, чтобы я поняла: опыт, подобный моему, был не раз и не десять раз, что он повторялся в разных людях, но изменяя всю душу, не мог ничего изменить в мире. Что у людей еще не подготовлены ни глаза, ни уши. «Имеющий уши, да слышит…» — не имели ушей…
И это было новым, невероятным ударом. Мне казалось, что сейчас, вот сейчас я дам людям то, что им нужнее всего. Но… Людям это НЕ БЫЛО НУЖНО. Я стала тяжела для них. Они не могли и не хотели жить на той горе, которая мне открылась. Нет, не плохие и не злые, а хорошие люди, родные, любимые — явно шарахались. Им не выдержать было этого внутреннего напряжения. И я как бы стала запихивать под обычное платье развернувшиеся крылья. Это было непереносимо трудно. И физически я этого не выдержала. Примерно к пятому курсу университета я заболела. Может быть, сказалось все: напряжение военных лет, голод, и, наконец, это внутреннее великое перенапряжение. Я слегла. Пять лет была прикована к постели. Я не могла ходить, не могла читать, я ничего не могла. И я испытывала невероятные муки. Если бы мне раньше сказали, что такое возможно, я попросила бы смерти, как высшей милости. Я и просила. Но безрезультатно. Мечтала о смерти, но о самовольной смерти не могло быть и речи. Я чувствовала одновременно с мукой, что она — мука эта — мое задание, что душа должна СМОЧЬ ЭТО ВЫНЕСТИ. Крест бывает разный. Это — мой крест. И от того, как я его вынесу, зависит что-то бесконечно важное для всех.
Может, вся моя жизнь разделилась на две части — до и во время болезни. Вторая часть длится по сей день. Хотя я давно уже и хожу и работаю. Рассказывать о том, как я научилась заново жить, не буду. Это очень трудно. Скажу только, что наверное так, как учатся ходить по канату. Я научилась. Не слишком хорошо, но научилась. И людям не видно, что я хожу по канату. Им видно, что я хожу, как и все. А то, что у всех земля под ногами, а у меня канат, этого не видно. Держусь за воздух… А, точнее — за ту самую небесную твердь. У меня появился термин — поднырнуть под болезнь. Это процесс, в чем-то напоминающий подныриванье под волны во время шторма. Я хорошо держусь в воде, пожалуй, гораздо увереннее, чем на земле. Не просто в воде, — в море, и поэтому это сравнение для меня естественно. Поднырнуть под болезнь, жить глубже болезни… Когда это удается, я живу и работаю. Мое самолечение — глубокое созерцание, выход в те просторы Духа, которые в самом деле вечны и законам этого мира не подвластны. Мы плохо себе представляем, до чего точно и верно выражение Достоевского, ставшее ходячим: мир красота спасет.
Я стала снова писать. (7 лет не писала). Писать училась заново, как и ходить. Стихи я писала с детства. В периоды «линьки» все рвала. Лет в 18 решила, что со стихами все кончено. И вдруг они начали приходить, как гроза, как буря. Это было счастье и полнота. Но потом это так же оставляло меня, как приходило. Позже я поняла, что двигалась от одного вида творчества к другому. Определение первому дала Ахматова. Второму — Тагор. У Ахматовой есть строки о Музе: «Жестче, чем лихорадка оттреплет, а потом целый год — ни гу-гу». А у Тагора: «Я погрузил сосуд моего сердца в молчание этого часа, и он наполнился песнями».
Теперь (и давно уже) у меня так и только так. И стихи — плод глубокого созерцания. И если душа входит в тишину, в ней все отмывается, сосуд становится чистым и в него натекает нечто из источника жизни. Стихи — следы этого нечто… И, может быть, каждый настоящий стих — прикосновение к источнику жизни.
То, что я стала писать после семилетнего перерыва, очень отличалось от того, что я писала раньше. Полнота жизни приходила не стихийно, в миги творчества, а иначе. Она собственно была постоянным внутренним состоянием, нарушаемым только чем-то внешним — болезнью. Когда удавалось локализовать болезнь, «поднырнуть под болезнь», душа становилась самой собой и была как бы постоянно подключена к источнику творчества, к источнику жизни (это одно). И все-таки стихи еще долго были беспомощными, много более беспомощными, чем до семилетнего перерыва. Училась писать заново. Мастерство — это постоянный труд…
О печатании стихов в начале 50-х годов не могло быть и речи. Но удалось достать работу — поэтические переводы. Я стала переводить советских поэтов разных республик — по подстрочнику. Работа была изнурительной и часто унизительной, хотя стихов подлых я не брала никогда. Но были стихи просто плохие, не подлинные, и переводить их было мукой. Переводила я с 55-го года. Первые переводы — Сильвы Капутикян (плохие переводы, стыжусь их).
У меня были близкие друзья, которым стихи мои были очень нужны. Главная среди них подруга, оказавшая огромное влияние на все мое становление, — Лима Ефимова. Это человек,который мог бы сказать как князь Мышкин: «Я не знаю,как это можно-видеть дерево и не быть счастливым. В ней я почувствовала впервые выход в духовный простор, неограниченный своим ЭГО И хотя она за всю жизнь не написала ни строчки, я чувствовала в ней истинное творчество духа. Эта дружба была бесконечно важна для меня. Она длится до сих пор.
С тех давних лет до сих пор остались мне ближайшими друзьями Роза Сикулер и Вера Шварцман. Что касается Веры,то я считаю её гениальной словесницей.В своей школе она ставила со старшеклассниками удивительные спектакли.Мне казалось чудом,что такое можно делать вместе с детьми.
В 60-м году произошло великое событие в моей жизни — встреча с Григорием Померанцем. Его привезла летом к нам на дачу одна из моих подруг, решившая, что ему надо обязательно услышать мои стихи. Он собирал стихи для первого «Синтаксиса» Алика Гинзбурга — антологии непечатной поэзии. Это кстати был первый журнал, напечатавший (тиражом 30 экземпляров) Бродского, нескольких других поэтов, которых сейчас знают. В 4-м номере должны были быть мои стихи. Но 4-го номера уже не было — Алика арестовали…
«Синтаксис» познакомил нас с Гришей. Вошел молодой человек в белой рубашке с огромной шевелюрой (потом оказалось, что ему уже 42 года — на вид лет 28). Попросил меня почитать стихи. Я начала. И вдруг исчезло ощущение пространства и времени. Все исчезло. Я почувствовала, что так меня еще никто не слушал. Глаза его потемнели и углубились. Они смотрели куда-то вверх и внутрь, и стихи — я это видела — входили глубоко-глубоко в самую бесконечность души. Нечаянно собралось много народу. Он не давал мне отрываться, не давал маме накормить гостей. Просил читать и читать еще. Иногда просил повторить, записывал.
В феврале 61-го года мы поженились. К моменту нашей встречи духовно я была уже совсем сложившимся человеком. Сложилась уже в 19. Когда встретились — было 34. Но физически я вряд ли выжила бы, если бы не Гриша. Со мной с той поры постоянно рядом был человек, деливший мою душу, со всей ее радостью и тяжестью. Человек, которому никогда не было меня слишком много. Я была всегда нужна, и не какой-то кусочек души, я — вся.
Дальше уже все было вместе. И это было бесконечно плодотворно для нас обоих. Как-то в начале 62-го года Гриша сказал мне: «Ты нашла себя в том, как ты пишешь, а я — нет. Я нашел себя в том, как я живу, как я люблю.» Сказал он это спокойно, без тени грусти. Чувствовал, что он нашел главное. Меня бесконечно обрадовали эти слова. Была найдена правильная иерархия. Все, что от него зависит, он делает, остальное не от него. И точно какая-то фея его подслушала. С тех пор он начал писать один эссе за другим, научился «погружать сосуд своего сердца в молчание этого часа», и слова пошли сами собой.
А у меня текли реки, моря стихов, несколько поэм, потом и проза. Прежде всего сказки. А позже эссе о Достоевском «Истина и ее двойники», о Пушкине — «Гений и злодейство», о Рильке — «Невидимый собор» и книга о Цветаевой — «Огонь и пепел», и наконец роман «Озеро Сориклен». Это в какой-то мере автобиография души. Но отнюдь не только. (Может быть, это самая дорогая мне вещь из прозы).
Переводами для заработка я перестала заниматься начисто с тех пор, как мы были вместе. Гриша это отрезал. Я переводила только то, что было мне самой необходимо. Прежде всего Рильке — самый близкий мне поэт из всех. И еще я переводила немного Тагора и арабских суфиев. Это очень важная работа. Она напечатана в БВЛ, в томе «Арабская поэзия средних веков», Ибн аль Фарид и Ибн Араби. Переводы Рильке напечатаны вместе с работой о Цветаевой в книге «Невидимый собор», но больше всего вышло стихов. Наконец, вместе с Гришей была написана книга «Великие религии мира» и составлены две общие книги эссе «В тени вавилонской башни» и «Невидимый противовес» — первая часть наших общих лекций, которые мы уже более десяти лет читаем на семинаре. У нас уже появилась как бы своя община — люди, очень нуждающиеся в том же самом, в чем нуждаемся мы. После наших лекций — долгие беседы, ответы на вопросы. Нам очень дорога атмосфера глубокой подлинности, которая чувствуется на этих встречах. Мне кажется, что здесь идет настоящая духовная работа, работа по прочтению Слова, обращенного к Душе.
Мы хотим, чтобы не только физические глаза, а Душа научилась бы читать.
Потому что только она может прочесть Божье Слово.
Бог не говорит ни на одном из наших языков.
Он говорит светом, тишиной, высотой и глубиной, обнимающими нас.
Зинаида Миркина
Март 2008.
Родился 13 марта 1918 года, в городе Вильно
Философ, культуролог и публицист. Автор многочисленных философских работ, распространявшихся Самиздатом и оказавших в 1960—1970-е гг. огромное влияние на мировоззрение либеральной интеллигенции.
С семи лет живет в Москве. В 1940 г. окончил Институт философии, литературы и искусства (ИФЛИ) по отделению русской литературы, занимался Достоевским. Студенческая работа П. о Достоевском была оценена преподавателями как антимарксистская, кандидатская диссертация уничтожена после его ареста в 1949 г. как «документ не относящийся к делу». В 1941 г. пошел на фронт добровольцем, был ранен. В 1950 — 1953 гг.в Каргопольлаге (ст. 58-10, осужден на 5 лет, освобожден по амнистии, в 1958 г. реабилитирован). В 1953 — 1956 гг. сельский учитель в Краснодарском крае. Вернувшись в Москву, избрал работу библиографа, стал сотрудником Библиотеки общественных наук (ФБОН). В 1959 умерла первая жена П., И.И. Муравьева, память о которой долгое время вдохновляла философское и литературное творчество П.
К 1953 — 1959 гг. относятся первые эссе П. («Пережитые абстракции») — работы, построенные в традиционной форме философского диалога, но аранжированные современными реалиями сталинского концлагеря.
Венгерские события 1956 г. и травля Пастернака произвели на П. сильное впечатление, вызвав мысли о прямом, политическом противостоянии режиму (вплоть до эксперимента с подпольем и участия в вооруженной борьбе, если таковая стихийно начнется). В 1959-60 гг. вокруг П. образуется нечто вроде полуподпольного философско-исторического и политэкономического семинара («слегка законспирированного, но без всякой организации»). Среди участников семинара — многие активисты «Маяковки», в частности —В. ОСИПОВ. Опыт этого философско-политического полуподполья был оценен П. как отрицательный. Между тем состоявшееся в 1960 г. знакомство с А.И. ГИНЗБУРГОМ, Н.Е. ГОРБАНЕВСКОЙ, Ю.Т. ГАЛАНСКОВЫМ открывало иную перспективу: неподцензурную деятельность, главное в которой — «совершенная открытость и свобода от страха». Новое настроение было связано с «Синтаксисом», со свободным и творческим духом, царившем и среди новых знакомых, и среди художников-«лианозовцев», с которыми П. общался в это же время.
Большое значение для формирования мировоззрения П. имела встреча в 1960 г. с поэтом З.А. Миркиной, ставшей его женой. По словам П. его собственные «взгляды и взгляды Зинаиды Александровны развивались в постоянной перекличке и могут рассматриваться как одно целое».
Начиная с 1962 г., П. публикует в научных изданиях статьи по востоковедению и сравнительной культурологии (в центре его интересов — духовная жизнь Индии и Китая), выступает с докладами и лекционными курсами в различных научных учреждениях и высших учебных заведениях. Одновременно он пишет ряд эссе на различные культурно-исторические и социально-политические темы, получившие широкое распространение в Самиздате. Сильный резонанс вызвали эссе «Квадрильон» и «Нравственный облик исторической личности»), вошедшие в «Феникс-66» Ю.ГАЛАНСКОВА. В 1967 — 68 гг. оба эссе перепечатаны за рубежом, в журнале «Грани».
П. поддерживает отношения с инакомыслящими различных направлений, участвует в неофициальных научных семинарах. В 1970 г. посещал семинар, собиравшийся на квартире В.Ф. Турчина. Позднее А.Д.САХАРОВ говорил об этом семинаре в своих «Воспоминаниях»: «Наиболее интересными и глубокими были доклады Григория Померанца — я впервые его тогда узнал и был глубоко потрясен его эрудицией, широтой взглядов и «академичностью» в лучшем смысле этого слова..Основные концепции Померанца..: исключительная ценность культуры, созданной взаимодействием усилий всех наций Востока и Запада на протяжении тысячелетий, необходимость терпимости, компромисса и широты мысли, нищета и убогость диктатуры и тоталитаризма, их историческая бесплодность, убогость и бесплодность узкого национализма, почвенности».
В 1968 г., после того, как П. поставил свою подпись под «Письмом 224-х» в поддержку «Обращения к мировому общественному мнению » Л.И. БОГОРАЗ иП.М. ЛИТВИНОВА в защиту ГИНЗБУРГА и ГАЛАНСКОВА, его лишают возможности защитить диссертацию в Институте стран Азии.
В 1972 г. в Мюнхене работы П. выходят отдельным изданием («Неопубликованное»). С 1976 г. прекращается публикация научных статей П. в советских изданиях. В то же время его работы широко распространяются в самиздате и перепечатываются в зарубежной эмигрантской печати, в т.ч. в журналах «Континент», «Синтаксис», «Страна и мир». Во второй половине 1970-х П. близок к редакции самиздатского журнала «Поиски», публикует там свои новые эссе. Все написанное подписывает собственным именем, не прибегая к псевдонимам.
В своих публицистических работах П. защищает идеи личной свободы и европейского демократизма, выступает противником идолов «крови и почвы», новой волны национализма. Последовательное и энергичное отстаивание этой позиции сделало его одним из наиболее заметных оппонентов право-консервативного течения в диссидентстве. Особенное значение имела многолетняя полемика П. с А.И. СОЛЖЕНИЦЫНЫМ («Человек ниоткуда», «Страстная односторонность и бесстрастие духа», «Сон о справедливости возмездия», «Стиль полемики» и др. П.; «Образованщина» и др. Солженицына.). Солженицын обрушился на плюрализм П., третируя его как беспочвенного советского «образованца»; П. резко критиковал «страстную односторонность», дух мстительности и непримиримости у Солженицына, его почвеннический утопизм. Расходясь с почвенниками, П. был близок кругу правозащитников. В «Информационном бюллетене » №1 Комитета защиты Татьяны ВЕЛИКАНОВОЙ, выпущенном вскоре после ее ареста (конец 1979 г.), было опубликовано эссе П. «Накануне юбилея Молоха» (имеется в виду 100-летие со дня рождения И.В.Сталина). Оно завершалось словами: «наш общий долг – противостоять тени Сталина, которой приносятся в канун столетнего юбилея эти новые жертвы. Еще несколько голов на гекатомбу из 30, 40 или 60 миллионов».
Фрагменты из книги П. «Сны Земли», опубликованные в №№ 6-7 «Поисков», следствием по делу «Поисков» были квалифицированы как клеветнические.
Публицистика и политическое поведение П. вызывали усиленное внимание со стороны КГБ. В конце 84-ого года П. был предупрежден по Указу от 25.12.1972 в связи с публикацией своих произведений за границей. 15 мая 1985 года был произведён обыск в квартире,где П. хранил свой архив. Архив был конфискован. В том же году в Париже напечатан полный текст «Снов Земли».
С конца 80 — х и по настоящее время в российской периодике помещается большое число публицистических эссе П.; вышло в свет несколько философских и литературоведческих книг: «Открытость бездне. Встречи с Достоевским», «Лекции по философии истории», «Собирание себя», «Выход из транса» (сборник эссе и культурологических статей за многие годы), «Образы вечного» (в соавторстве с З.А. Миркиной). П. получил возможность выступать с докладами и лекционными курсами, в том числе в ВУЗах (Российский гуманитарный государственный университет, Университет истории культур).
Совершив переход «от марксизма к идеализму» («Я начал комментировать Достоевского по Марксу, а закончил толкованием Маркса по Достоевскому»), П. пришел к обоснованию религии и глубинной философии как основ человеческого бытия.
Отказ от наукообразных и мифологизирующих идеологий, «самостоянье» личности в религии и культуре, путь вглубь себя взамен растворения в массе – таков предложенный П. выход из духовных и политических кризисов современности.
«Только новый дух, найденный в собственной глубине, может нас вывести из трясины. И об этом, собственно говоря, идет речь во всех моих книгах ».
Падение первое
Максим Горький помог Мухиной и ее супругу выбраться из ссылки. А в 1952 году она сделала памятник писателю
Как и все дети, росшие в богатых купеческих семьях, Верочка Мухина получила неплохое домашнее образование. Но с музыкой отношения у нее не сложились. Ей казалось, что отцу не нравится, как она играет. А вот занятия дочки рисованием тот, наоборот, поощрял.
Родителя не стало, когда ей исполнилось 14 лет. Мать умерла задолго до этого в Ницце, Вере тогда было чуть больше года. Поэтому воспитанием девушки занялись опекуны — курские дядюшки.
Сестры Мухины — Вера была младшей — стали настоящими светскими львицами провинциального Курска. Раз в год выезжали в Москву «проветриться и накупить нарядов». В компании воспитательницы часто путешествовали за границу: Берлин, Зальцбург, Тироль. Когда решили перебраться в Москву, одна из местных газет написала: «Курский свет потерял много с отъездом барышень Мухиных».
В Москве, поселившись на Пречистенском бульваре, Вера продолжила свои занятия рисованием. И поступила в школу к Константину Юону и Илье Машкову. Хотела серьезно заниматься, просилась у опекунов отпустить ее учиться за границу. Но те ни о чем подобном и слышать не хотели. Пока не случилось несчастье.
«В конце 1911 года я поехала на Рождество к дядюшке в имение Смоленской губернии, — рассказывала Мухина об этом «обогатившем ее жизнь падении». — Там собиралось много молодежи, двоюродных братьев и сестер. Было весело. Однажды мы покатились с горы. Я полулежала в санях, приподняв лицо. Сани налетели на дерево, и я ударилась об это дерево лицом. Удар пришелся прямо по лбу. Глаза залило кровью, но боли не было и сознания я не потеряла. Мне показалось, что треснул череп. Я провела рукой по лбу и лицу. Рука не нащупала носа. Нос был оторван.
Я тогда была очень хорошенькой. Первым ощущением стало: жить нельзя. Надо бежать, уходить от людей. Бросились к врачу. Он наложил девять швов, вставил дренаж. От удара верхняя губа защемилась между зубами».
Когда девушку наконец привезли домой, то строго-настрого запретили прислуге подавать ей зеркало. Боялись, что, увидев свое обезображенное лицо, она покончит с собой. Но находчивая Вера смотрелась в ножницы. Поначалу ужасалась и всерьез думала уйти в монастырь, а потом успокоилась.
И попросила разрешения уехать в Париж. Опекуны, считавшие, что девушку и без того обидела судьба, согласились. В ноябре 1912 года Вера Мухина уехала в столицу Франции.
В Париже она провела всего две зимы, занимаясь в художественной академии у скульптора Бурделя, ученика Родена. Позже Мухина признавалась, что эти занятия и стали ее образованием. «По сути я самоучка», — говорила Вера Игнатьевна.
Падение второе
По первоначальному замыслу Мухиной фигуры рабочего и колхозницы должны были быть обнаженными
По возвращении домой было не до искусства — в 1914 году началась война и Мухина стала медсестрой в госпитале. Война с немцами плавно перетекла в гражданскую. Вера выхаживала то белых, то красных. Новое падение — теперь уже вселенского масштаба — снова обогатило ее жизнь. В 1917 году она встретила Алексея Замкова, своего будущего мужа.
Замков был талантливым врачом. А еще, по словам Мухиной, обладал сценической внешностью. Сам Станиславский предлагал ему: «Бросайте вы эту медицину! Я из вас актера сделаю». Но Замков был всю жизнь верен двум вещам: Мухиной и медицине. Для жены он был любимой моделью (с него она лепила Брута для Красного стадиона) и помощником по хозяйству, а в медицине ему удалось совершить революцию.
Доктор Замков придумал новое лекарство гравидан, дававшее поразительные результаты. Как будто люди, прикованные к постели, после инъекции гравидана начинали ходить, а к сумасшедшим вновь возвращался разум.
Но в «Известиях» появилась статья, в которой Замкова назвали «шарлатаном». Доктор не выдержал издевательств и решил бежать за границу. Разумеется, Мухина отправилась вместе с ним.
«Достали какие-то паспорта и поехали будто бы на юг. Хотели пробраться через персидскую границу, — вспоминала она. — В Харькове нас арестовали и повезли обратно в Москву. Привели в ГПУ. Первой допросили меня. Мужа подозревали в том, что он хотел продать за границей секрет своего изобретения. Я сказала, что все было напечатано, открыто и ни от кого не скрывалось.
Меня отпустили, и начались страдания жены, у которой арестован муж. Это продолжалось три месяца. Наконец, ко мне домой пришел следователь и сообщил, что мы высылаемся на три года с конфискацией имущества. Я заплакала».
Из Воронежа, который был назначен местом ссылки, им помог выбраться Максим Горький. Пролетарский писатель (вместе с Василием Куйбышевым и Кларой Цеткин) был одним из пациентов доктора Замкова и смог убедить политбюро, что талантливому врачу необходима не просто свобода, но и собственный институт. Решение было принято. Правда, оборудование для института, в том числе и единственный на то время электронный микроскоп, было приобретено на средства, поступаемые от ренты за латвийское имение Веры Мухиной. Удивительно, но ей, несмотря на многочисленные намеки-уговоры-требования, удалось сохранить свою собственность в Риге. Когда после распада СССР в Латвии был принят закон о реституции, сыну скульптора даже выплатили определенную сумму. Но все это будет позже.
А в 30-х годах научное благоденствие доктора Замкова продолжалось недолго. После смерти Горького заступиться за него стало некому и травля началась вновь. Институт был разгромлен, электронный микроскоп выброшен из окна второго этажа. Самого Замкова арестовать не посмели. Спасло имя жены, уже гремевшее по всем городам и весям необъятного Союза.
Вера Игнатьевна пережила мужа на пять лет. До последнего дня возле портрета Алексея Андреевича на ее прикроватном столике стоял букет свежих цветов…
Падение третье
Портрет Веры Мухиной в исполнении художника Михаила Нестерова, 1940 год
Дед Веры Игнатьевны в 1812 году вместе с Наполеоном дошел до Москвы. Внучке в 1937-м было суждено покорить Париж. Точнее, было приказано. Статуя, венчающая советский павильон на Всемирной выставке, должна была затмить павильон Германии. Мухина приказ выполнила. Ее 75-метровые «Рабочий и колхозница» взлетели над Парижем, затмив не только павильон Третьего рейха, но и Эйфелеву башню.
По первоначальному замыслу Мухиной фигуры должны были быть обнаженными. «Нельзя их одеть?» — рекомендовало руководство. Скульптор не просто облачила своих героев в сарафан и комбинезон, она придумала шарф, словно взлетающий над статуей. Молотов просил убрать шарф, но Мухина стояла на своем — он подчеркивает движение. Затем Ворошилов, обойдя макет будущей статуи, попросил убрать «у девушки мешки под глазами».
Незадолго до сдачи работы госкомиссии в ЦК партии поступил донос, будто в складках шарфа усматривается профиль Троцкого. Сталин лично приезжал на площадку и, осмотрев сооружение, никакого профиля не усмотрел.
Скульптор не создала ни одного прижизненного портрета членов Политбюро. На фото: за работой в своей мастерской
28 опечатанных спецвагонов отправились во Францию. В парижской «Юманите» появилась фотография мухинской статуи с подписью, что Эйфелева башня наконец нашла свое завершение.
Парижане стали собирать подписи, чтобы работа Мухиной осталась во Франции. Особенно старались француженки — им хотелось иметь в Париже символ того, что может сделать женщина.
Сама Вера Игнатьевна не возражала. Но уже было принято решение установить статую возле Сельскохозяйственной выставки в Москве. Несколько раз Мухина писала письма протеста, объясняя, что на «пеньке» (так она называла невысокий — в три раза меньше парижского — постамент, на который установили 24-метровую статую) ее работа не смотрится. Предлагала установить «Рабочего и колхозницу» либо на стрелке Москвы-реки (где сегодня стоит Петр Первый работы Церетели), либо на смотровой площадке МГУ. Но ее не послушали.
Мухина считала, что установка «Рабочего и колхозницы» у ВДНХ — ее личное и едва ли не самое серьезное поражение. К своим работам она вообще относилась довольно своеобразно. «У меня несчастье, — говорила она. — Пока делаю вещи, я их люблю. А потом хоть бы их не было…»
Характер у Мухиной был непростой. Чекист А. Прокофьев, начальник строительства Дворца Советов, признавался, что боялся в своей жизни только двоих людей — Феликса Дзержинского и Веру Мухину. «Когда она смотрела на меня своими светлыми глазами, у меня было чувство, что она знает все мои самые сокровенные мысли и чувства», — признавался мужчина.
Памятник Чайковскому стоит рядом с Московской консерваторией
С властью Вера Игнатьевна предпочитала не спорить. Единственный случай, когда она попыталась убедить Кремль изменить свое решение, касался сноса Казанского собора, стоявшего возле Исторического музея на Красной площади. Каганович внимательно выслушал Мухину, а потом подвел к окну, выходящему на собор Василия Блаженного, и произнес: «Будете шуметь, мы и этот курятник уберем».
Больше Мухина и не шумела. «Вообще к режиму она относилась нейтрально, — говорит правнук скульптора Алексей Веселовский. — Мне кажется, она вообще была вне этого процесса. Хотя после воронежской ссылки понимала, что происходит в стране. По семейной легенде, когда ее уговаривали лепить Сталина, домашним она говорила: «Я не могу лепить человека с таким узким лбом». Когда же уговоры стали более настойчивыми, она позвонила Молотову: «Я не могу лепить без натуры. Пусть Иосиф Виссарионович назначит мне время, я готова». Молотов позвонил в московский горком партии и сказал: «Не отнимайте время у занятых людей». В результате памятник сделал кто-то другой.
Сын скульптора Всеволод Замков писал в своих мемуарах: «Показательно, что она не создала ни одного прижизненного портрета членов политбюро и других членов партийного руководства. Единственным исключением является портрет наркома здравоохранения Каминского, вскоре после того арестованного и расстрелянного за отказ подписать фальшивое медицинское заключение о смерти Орджоникидзе. Естественно, она не могла избежать участия в конкурсах на памятники Ленину. В обоих случаях ее решения были отвергнуты приемными комиссиями, отмечавшими художественные качества моделей. Интересно отметить, что портрет 1924 года был признан «жестоким и даже злобным», а в макете 1950 года (Ленин с рабочим, держащим винтовку и книгу в руках) было обращено внимание на то, что основным персонажем является рабочий, а не Ленин».
Монумент «Крестьянка», 1927 год
Кстати, позировать Мухиной считалось хорошим знаком. Все, кого она лепила, обязательно получали повышение. Когда Вера Игнатьевна делала маршала артиллерии Воронова, то на последний сеанс он явился с ящиком шампанского. На недоуменный вопрос Веры Игнатьевны он рассказал, что среди генералов ходят слухи, что каждый, кого она слепит, получает повышение в чине: «Выше моего, маршальского, чина в артиллерии не было, так надо же, сегодня в газете нахожу — учрежден новый чин главного маршала артиллерии, и я его получил!»
Домашние звали Веру Игнатьевну Муней. Среди своих она была совсем другим человеком — мягким, заботливым, нежным. «На дачных фотографиях, — говорит Алексей Веселовский, — она такая уютная бабушка-бабушка».
Не стало Мухиной в сентябре 1953 года. Здоровье она подорвала на работе над памятником Горькому, на открытии которого в ноябре 1952-го уже не присутствовала. «Она умерла от стенокардии, — говорит А. Веселовский. — Болезни каменотесов».
На Новодевичьем кладбище на могиле А. Замкова и В. Мухиной стоит памятник. «Я сделал для людей все, что мог», — выбита на нем фраза доктора. «И я тоже», — гласят под нею слова скульптора.
Топ-лоты вечерних торгов русской живописью лондонского аукционного дома Лондона Sotheby’s ушли с молотка по рекордным ценам, сообщает РИА «Новости«. Кустодиевский пасторальный пейзаж, ставший и самым дорогим лотом вечера, был продан за более чем за 2 миллиона 800 тысяч фунтов стерлингов при оценочной стоимости полотна до полутора миллионов. Эта цена стала рекордной для художника. Картина Бродского была продана за 937 тысяч фунтов стерлингов, также установив рекорд цены для работ художника. Специалисты аукционного дома были уверены в успешной продаже «Няньки с детьми«, поскольку полотно является редким для арт-рынка и в течение века считалось утерянным. Третьей наиболее дорогой работой вечера стала картина Николая Рериха«Сокровище«, ушедшая за 702 тысячи фунтов стерлингов при оценке в 300-500 тысяч.
Просто фантастика. Это действительно здорово!
Продажа произведений современного искусства падает. Участники галерейного бизнеса разводят руками — спрос на интеллектуальную роскошь пал жертвой кризиса.
На наших глазах кризис происходит уже второй раз, констатировала в интервью Bigness.ru директор одной из авторитетных галерей современного искусства — XL Галереи — Елена Селина.
Галерейное движение в Москве появилось в начале 90-х годов. «Мы открывались, когда не было рынка современного искусства, затем долгий период было тяжелое время», — рассказала Е.Селина. Галерейное движение «только стало поднимать голову», как наступил кризис 1998 года.
«Как всегда после кризиса наступает период затишья, — отметила Е.Селина, — и он длиться около полугода». По прошествии этого срока уже можно будет делать выводы, есть ли выход из ситуации, и какой, считает руководительница XL Галереи. По ее словам, на рынке искусства кризис на этот раз начался с середины сентября, поэтому ситуация прояснится к марту. На сегодняшний день запросы о покупках есть, но они, безусловно, сократились, — описала текущее положение вещей Е.Селина.оворя о том, как кризис коснулся бизнеса в искусстве, исполнительный директор галереи «Айдан» (первой частной галереи Москвы, начавшей работать с современным искусством)Илья Вольф разделил деятельность, связанную с искусством, на две категории — проведение проектов и торговля произведениями искусстваПо его словам, проекты продолжают реализовываться, так как финансирование поступает по докризисным договоренностям, что же касается продаж, то тут изменения становятся уже заметны. Несколько снизилось количество продаж, есть случаи отказов от покупки уже зарезервированных работ.
Руководительница галереи XL также отметила, что сейчас в галерейный бизнес поступают деньги по сделкам, заключенным ранее. В тоже время наша собеседница считает, что еще рано делать какие-либо выводы. «Не думаю, что у покупателей сегодня нет денег, им просто неохота с ними расставаться», — считает она.
Собственные продажи галереи XL на ярмарке Frieze в Лондоне в октябре этого года Е.Селина оценивает хорошо: «Покупки, может быть по инерции, продолжались».
На галереи, специализирующиеся на современном искусстве, кризис влияет сильнее, чем на те, которые торгуют так называемым «интерьерным» искусством, обозначил печальную тенденцию И.Вольф.
Е.Селина также рассказала о сложностях галерей, выставляющих именно современное искусство.
Безусловно, такие работы более сложные для восприятия, рассказал наша собеседница. «Для того чтобы человек начал покупать актуальное искусство, он должен во многом разбираться и, в том числе, следить за аукционными продажами, которые сейчас не на высоте».
Если тебе предлагают, не раздумывая купить красивый букет цветов, то ты его купишь легче, чем, к примеру, полотна актуальной живописи, проиллюстрировала ситуацию она. В то же время Е.Селина отметила, что актуальное искусство — «единственная часть российского искусства (не считая мастеров авангарда начала XX века), которая начинала конвертироваться в мире и вызвала интерес не только российских покупателей, но и западных». В последние годы рынок довольно хорошо реагировал на современное искусство, у него были все шансы стать инвестиционно привлекательным, подчеркнула Е.Селина.
Наша собеседница надеется, что резкого ценового понижения на русское актуальное искусство за рубежом не будет. Однако Е.Селина не исключает, что произойдут некоторые ценовые корректировки, и число обращений сократится.
И.Вольф также не оптимистичен в прогнозах: «Поскольку кризис только набирает обороты, то и негативные изменения также будут усиливаться». Работы не упадут в цене, но снизится их ликвидность, считает он.«Могу предположить, что галереям придется, отчасти, перепрофилироваться на торговлю интерьерными работами», — рассказал И.Вольф. Сейчас мы видим начальную стадию развития кризиса: свободных денег нет, люди изымают деньги из бизнеса. Но в какой-то момент наступит следующая фаза: люди будут искать, во что эти деньги инвестировать и, в целях диверсификации инвестиционной корзины, будут вкладывать деньги и в искусство тоже. Примерно оцениваю эти будущие вложения в 5% от всей суммы предполагаемых инвестиций.
В Лондоне открывается очередная Неделя русских торгов, в рамках которой Sotheby’s проведет вечерний аукцион русского искусства
 |
Искусство наших соотечественников по-прежнему пользуется спросом за рубежом. На этот раз с молотка пойдут Рерих, Кустодиев, Нестеров и не менее «аппетитные» лоты. Самый интересный из них – восстановленный шедевр Исаака Бродского «Нянька с детьми». Первоначальная цена возвращенной «Няньки» составит 300–500 тыс. фунтов. Как уточняет Джо Викери, глава департамента русского искусства Sotheby’s в Лондоне, «произведения Исаака Израилевича Бродского являются огромной редкостью на арт-рынке».Одним из несомненных сокровищ нынешних торгов станет «Сельская ярмарка» (оценивается в 1–1,5 млн фунтов стерлингов) Бориса Михайловича Кустодиева (1878–1927).Картина из частного собрания подписана и датирована 1920 годом. Для тех, кто знаком с биографией художника, этот факт имеет определенное значение: известно, что Кустодиев страдал от болезни позвоночника, перенес операции на спинном мозге, и в 10-х годах его состояние резко ухудшилось.«Дама в интерьере» Сергея Виноградова — одна из первых работ, написанных художником в Риге
Он писал прикованный к инвалидному креслу, по памяти. Писал и удивлял своим мастерством (Бетховену глухота также не помешала создавать музыкальные шедевры).«Сельская ярмарка» – образец кустодиевских пасторальных картин из жизни русской провинции. После революции образ патриархальной России, еще не тронутой катаклизмами, мирной, безмятежной, этакой застывшей во времени воплощенной идиллии, пользовался большим успехом и на родине художника, и в Европе.Суриков как-то написал: «О, Кустодиев, Кустодиев, его имя страшно успокоительно действует на душу…» Надо думать, что и в Лондоне спрос на картину будет высок, только оценивать ее будут уже по другим критериям: ясное дело, только лишь за российскую безмятежность (сомнительный, надо сказать, товар) не выставят такую цену.Топ-лотом торгов стала картина «Сельская ярмарка» Бориса Кустодиева, которую мастер писал, прикованный к инвалидному креслу, по памяти.
Другой топ-лот аукциона – уникальное полотно Исаака Израилевича Бродского (1883–1939). «Нянька с детьми», шедевр русского неоимпрессионизма, долгие годы считалась безвозвратно утерянной. Предположительно, картина была написана в 1910-м, продана пару лет спустя, а вскоре после этого след ее загадочным образом затерялся в истории.Картина «Одинокая женщина» Михаила Нестерова из коллекции Сони Коулфакс оценена в 100-150 тыс. фунтов
Как выяснилось впоследствии, в 1950-х годах ее приобрел римский коллекционер, будучи уверенным, что перед ним Клод Моне. Подпись художника он разобрать не смог (что ж, по-русски читает не каждый итальянец), а вот высокое расположение линии горизонта его удивило – очень уж несвойственно Моне. Вывод был сделан на редкость правдоподобный: предыдущие владельцы обрезали картину и добавили поддельную подпись.В итоге Бродскому вернули «изначальный» вид, продолжили холст вверх, вытянули деревья и даже не поскупились на облако. В настоящий момент реставраторы Sotheby’s вернули горизонт на место. Стоимость возвращенной «Няньки» оценивается в 300–500 тысяч фунтов стерлингов. Что неудивительно: как уточняет Джо Викери, глава департамента русского искусства Sotheby’s в Лондоне, «произведения Исаака Израилевича Бродского являются огромной редкостью на арт-рынке».За 300-400 тыс. фунтов с молотка пойдет «Абстрактная композиция» Александра а Богомазова, представителя украинского авангарда
На торгах выставят также три картины из собрания Коулфакс. Соня Коулфакс была заметной фигурой в русской эмигрантской среде Нью-Йорка, охотно принимала у себя в гостях русских художников и музыкантов, а в 20–30-е годы активно пополняла свою коллекцию в США и Европе.Представленные на торгах картины из ее собрания организаторы аукциона оценили по достоинству: «Даму в интерьере» Сергея Арсеньевича Виноградова (1869–1938) отдадут любому желающему за 150–200 тыс. фунтов. Кстати, «Дама» – одна из первых работ, написанных в Риге (Виноградов был очарован «упоительной тишиной» этого города).Sotheby’s продаст «утраченную» картину русского художника (фото: sothebys.com)
Два других лота – «Одинокая женщина» Михаила Васильевича Нестерова (100–150 тыс. фунтов) и снова Кустодиев: на этот раз эскиз декораций к несостоявшейся постановке Островского («В провинции», 300–500 тыс. фунтов стерлингов).
За 300–400 тыс. фунтов с молотка пойдет «Абстрактная композиция» Александра Константиновича Богомазова (1880–1930).огомазов – яркий представитель украинского авангарда, смелый экспериментатор. Его «Композиция» наполнена ритмической пульсацией: взгляд приковывают к себе переплетающиеся диагонали, острые углы и насыщенные цвета.
Еще одним дорогим лотом станет «Сокровище» Николая Константиновича Рериха (1874–1947). Типичный карельский пейзаж, выполненный кистью мастера, лаконичный, с тщательно продуманной композицией и философским подтекстом, оценен в 300–500 тыс. фунтов.
Русское искусство на сегодняшний день считается перспективным направлением, недаром Sotheby’s, один из старейших аукционных домов, активно участвует в Неделе русских торгов, а в 2007 году первым открыл свое отделение в Москве.В 1988-м, после легендарного аукциона в нашей столице (11 тысяч посетителей, 3,5 млн долларов – огромная в тех условиях сумма), русский арт-рынок продолжает завоевывать новые позиции, а совокупный оборот русских торгов превышает сотню миллионов долларов. Правда, это несколько процентов от общего оборота того же Sotheby’s, но и то хлеб.
Собственно, можно смело утверждать, что четыре главных аукционных дома – Sotheby’s, Christie’s, McDougall’s и Bonhams – русским искусством заинтересовались всерьез и, видимо, надолго. Да и пресловутый кризис не так уж кошмарно отразился на спросе: видимо, до русского кошелька он добрался, а вот на русское искусство лапу пока еще не наложил.
