Анна Семеновна Павлова была не только великой и неподражаемой балериной, но и в той же степени великой, неподражаемой женщиной! История о том, как Павлова “укротила” своего строптивого возлюбленного, сделав его идеальным мужем, так же увлекательна, как история покорения той же самой Павловой мировой балетной сцены…
Новость о том, что барон Дандре, балетоман, красавиц, умница, у которого в содержанках — сама Павлова, арестован за растрату, потрясла Мариинский императорский театр. Мнения “балетных” разделились. Одни говорили: “Наша Анна высосала из Дандре все до капельки, и больше он ей не нужен! Конец деньгам — конец любви! Дандре в тюрьме, а Павлова и в ус не дует: танцует себе в Париже у Дягилева, кружит головы французам… А ведь, говорят, ее показания на процессе могли бы облегчить участь Дандре… У этой женщины просто нет сердца!” Другие возражали: “Да кто она ему, жена, что ли, чтобы, бросив Париж, мчаться утирать слезы? Дура будет Аннет, если приедет!” Третьи верили: “Да нет, Аннушка своего Дандре любит. Вот увидите: скоро примчится!”…
…На набережной Сены полощется ветром огромная афиша, сделанная по эскизу Валентина Серова: на сером фоне мелом и углем — Павлова, парящая в арабеске в “Сельфидах”. Надпись гласит: “Русские сезоны в Париже”… И вечер за вечером в темноте зала театра “Шатле” длинные белые перчатки дам и белые манжеты мужчин взлетают, как гигантская стая голубей: божественную Павлову встречают овацией. “И ведь никаких фуэте, никаких виртуозных фокусов, — восхищаются французы. — Только легкость, воздушное скольжение, красота”… Несколько скульпторов с мировым именем выстроились в очередь, чтобы лепить с натуры ее божественную ножку! Дегилев мечтал: “То ли еще будет на премьере “Жизели”, где Павлова станцует с Нижинским! Идеал в танцевальном искусстве: два гения танца вместе!”
Но в одно прекрасное утро Анна огорошила Дягелева: репетиции “Жизели” она прекращает, и вообще спешно уезжает из Парижа! Впрочем, чего-то подобного Сергей Павлович ждал — до него уже дошли слухи об аресте покровителя Павловой — коллежского советника Виктора Эмильевича Дандре по уголовному обвинению в получении взятки при сдаче подряда на постройку Охтинского моста…
— Конечно, для моей антрепризы это серьезный удар, но я могу вас понять, Анна — сказал Дягелев. — Я знаю, человек, которого вы любите, попал в беду… Поезжайте в Петербург, Анна, и передайте мой поклон Дандре.
— Но я вовсе не собираюсь в Петербург, с чего вы взяли! Я просто подписала другой контракт, и еду в Америку, потом — в Лондон, буду гастролировать в “Паласе”…
— Как в “Паласе”, Анна?! Это ведь даже не театр, а мюзик-холл! Там выступают жонглеры, чревовещатели и дрессированные собачки, а по рядам зрительного зала ходят торговцы пирожками… Анна, вы же не станете втаптывать высокое искусство балета в грязь?
— За 1200 фунтов в неделю — стану!
— Ну, Анна, у меня просто нет слов! Я простил бы вас, если бы вы пожертвовали нашим контрактом ради любви. Но из-за денег?! Это пошло, недостойно, унизительно!
“Что этот извращенец знает о любви и жертве? — злилась Анна, пакуя чемоданы. — И что он, этот вальяжный барин, знает о деньгах и об унижении? Вот ее, Павлову, унижали всю жизнь! Взять хотя бы того же Дандре, поставившего ее, павлову, в мучительное положение незаконной жены. А ведь это так же тяжело и унизительно, как быть незаконной дочерью!
НЕЗАКОННАЯ ДОЧЬ
Павлова еще в ранней юности придумала себе биографию, и потом много лет подряд рассказывала ее слово в слово, не сбиваясь и почти не путаясь (если не считать параллельно существовавших двух вариантов отчества — Матвеевна и Павловна). Мол, на свет она появилась недоношенной и очень слабенькой, так что первые несколько месяцев ее держали в вате. Ее отец, рядовой Семеновского полка Матвей Павлович Павлов, умер молодым, когда ей самой было года два, и они с матерью — Любовью Федоровной, женщиной глубоко религиозной, зарабатывавшей гроши стиркой белья — отчаянно нуждались, случалось, что даже нечего было есть, кроме пустых щей. Словом, жили бедно, но честно и в большой любви. А время от времени мать делала своей Нюрочке “царский” подарок — брала билеты на галерку Мариинки, и волшебный мир балета открывался во всей своей волшебной красе… Вот и стала девочка просить: “Отдай меня, мама, в балетное училище”. “Нам же придется расстаться”, — плакала мать, а Нюрочка отвечала: “Если это необходимо, чтобы танцевать, тогда, значит, надо расстаться”.
Не рассказывать же ей было о том, какой гадкой она сама себе казалась под вечно неприязненным взглядом Матвея Павловича (кстати, он дотянут до глубокой старости, и чуть ли не пережил саму Анну). Как, узнав, что настоящий ее отец — банкир Лазарь Поляков, в доме которого Любовь Федоровна, служила когда-то горничной, она ходила к “отчему” дому, тянулась на цыпочках, заглядывала в окна… Насчет пустых щей Павлова тоже несколько преувеличивала: Любовь Федоровна взяла с Полякова очень приличные отступные. Достаточно взглянуть на их домик в Лигово, дачном пригороде Санкт-Петербурга: добротный, двухэтажный, в три окна… К слову, Любовь Федоровна действительно зарабатывала на жизнь стиркой, но только не в качестве прачки, а содержа собственную прачечную. Пожалуй, единственное, что в рассказах Анны Матвеевны о собственном детстве было правдой — это ее врожденная ослабленность и худоба. Ее даже чуть было не забраковали на вступительных экзаменах…
…Императорское театральное училище располагалось на Театральной улице, в двух шагах от Невского проспекта с его вельможами, каретами, лавками, кондитерскими и гостиным двором. Впрочем, ход на Невский “пепиньеркам” (так называли будущих танцовщиц, проживавших в училище постоянно, в отличие от экстернаток) был заказан. Даже на самые короткие расстояния их вывозили исключительно в закрытой громоздкой старомодной карете. Одевались пепиньерки в серые полотняные платьица с квадратным вырезом, короткими пелеринками и юбками до половины икры. Порядки в училище царили самые строгие: после того, как одна пепиньерка сбежала с офицером, их даже перестали отпускать домой на летние каникулы. Девочки жили на втором этаже, мальчики — на третьем, между ними строго запрещалось всякое общение. И даже в домашнюю церковь девочки могли ходить только в сопровождении классных дам.
Зато чай в ученической столовой часто пили члены августейшей фамилии. Однажды пожаловал сам государь, посадил на колени подругу Анны — Брониславу Белинскую… Двенадцатилетняя Павлова громко заплакала: ей так хотелось, чтобы Государь отметил своим вниманием ее саму! Но куда ей до августейшей милости, когда за тощую комплекцию товарки дразнят Шваброй…
“То, что вам кажется недостатком , Анна, на самом деле редкое качество, выделяющее вас из тысячи других”, твердил Аннушке ее преподаватель, прославленный балетный постановщик Морис Петипа. Он видел в дурнушке Павловой такой мощный талант, что, переступив через отцовские чувства, отобрал у собственной дочери партию Флоры и отдал ее юной Павловой…
И вот, наконец, выпускной экзамен! В маленьком театре училища собралась Царская семья: император Александр Третий под руку с Императрицей Марией Федоровной, наследник цесаревич Николай Александрович и четыре брата Государя — Великие князья Владимир Александрович, Алексей Александрович, Сергей Александрович и Павел Александрович с супругами. Облизнув губы и перекрестившись, шестнадцатилетняя Аннушка шагает из полумрака кулис на сцену. Ох, и натерпелась она в тот день ужаса! Особенно когда, оступившись в пируэте, упала на суфлерскую будку! Впрочем, она танцевала юношески весело и мило, и так легко переступала своими красивыми, тонкими ногами с необычайно высоким подъемом, что, казалось, вот-вот улетит. Древняя старуха, графиня Бенкендорф, известная своим пророческим даром, лорнируя дебютантку, сказала: “Так и упорхнет из России”…
Выйдя из училища, Павлова поселилась на Коломенской улице (до театра на пролетке — минут сорок). Скромно, зато хватает на собственную горничную! Впрочем, швейцар, стоящий у входа в театр, то и дело забывает ей поклониться, и весь кардебалет судачит о том, какие дешевые гримировальные принадлежности, какие потертые трико и тюники, какие простенькие атласные туфельки у этой девчонки, которой почему-то порчат большое балетное будущее!
Скоро Аннушку взяла под свое покровительство сама Матильда Кшесинская — прима Мариинки, состоявшая в разное время в любовницах чуть ли не у всей мужской половины дома Романовых, включая цесаревича Николая Александровича (ставшего впоследствии императором Николаем Вторым). На своих журфиксах Кшесинская настойчиво сводила Павлову с Великим Князем Борисом Владимировичем, и Аннушке казалось, что Великий Князь смотрит на нее с тем же жадным выражением, что и на раковые шейки в консервах — свою любимую закуску к чаю… Однажды Матильда позвала Аннушку в свою спальню, где в углу был оборудован особый тайник с драгоценностями. Они рассматривали ювелирные шедевры, сидя прямо на полу, и Ксешинская даже подарила своей юной товарке прелестный карандаш из платины с бриллиантами и рубинами: “Аннушка, эта маленькая вещица ничего не стоит по сравнению с тем, что ты могла бы иметь, будь у тебя щедрый возлюбленный”. А потом, вечером, перед спектаклем, когда все артисты стояли у окон и кланялись Их Величествам и Их Высочествам, Матильда кивнула в сторону Бориса Владимировича: “Смотри, Аннушка, не упусти!”.
И никому из балетных, славящихся распущенностью нравов даже среди актеров, было неведомо, что Павлова меньше всего на свете хочет стать содержанкой. Не даром она еще в детстве хлебнула ощущения позорной незаконности своего положения! И теперь точно знала: без перспективы выйти замуж своего сердца никому отдавать не должна! Вот тут-то в ее жизни и появился Виктор Эмильевич Дандре…
Продолжение, следует…
Ирина ЛЫКОВА
